N.Dank... Согревая ладошки луж. (n_dank) wrote,
N.Dank... Согревая ладошки луж.
n_dank

Categories:

Петербург в поэзии русской эмиграции начала XX века.

Отрывочно. Стихи.

ПЛАН ГОРОДА С.-ПЕТЕРБУРГА
В Константинополе у турка
Валялся, порван и загажен,
План города С.-Петербурга
(«В квадратном дюйме — 300 сажен...»)
И вздрогнули воспоминанья!..
И замер шаг... И взор мой влажен...
В моей тоске, как и на плане:
— В квадратном дюйме — 300 сажен!..

© Николай Агнивцев.
Находился в эмиграции в 1921—1923 годах, (1888 года, Москва — 1932, Москва)

*
Пусть клонит голову все ниже,
Но ни друзьям и ни врагам
За все Нью-Йорки и Парижи
Одной березки не отдам!

© Николай Агнивцев


ВДАЛИ ОТ ТЕБЯ, ПЕТЕРБУРГ!
[...]
Ужель, из рюмок тонно-узких
Цедя зеленый Пипермент,
К ногам красавиц Петербургских
Вы не бросали комплимент?

А непреклонно-раздраженный
Заводов Выборгских гудок?
А белый ужин у Донона?
А «Доминикский» пирожок?

[...]
Ужели вас рукою страстной
Не молодил на сотню лет,
На первомайской сходке — красный
Бурлящий Университет?

Ужель мечтательная Шура
Не оставляла у окна
Вам краткий адрес для Амура:
«В. О. 7 л. д. 20-а?»

Ужели вы не любовались
На Сфинксов фивскую чету?
Ужели вы не целовались
На Поцелуевом мосту?

Ужели белой ночью в мае
Вы не бродили у Невы?
Я ничего не понимаю!
Мой Боже, как несчастны вы!..

© Николай Агнивцев


САНКТ-ПЕТЕРБУРГ
Ах, как приятно в день весенний
Урвать часок на променад
И для галантных приключений
Зайти в веселый Летний сад.
Там, средь толпы жантильно-гибкой,
Всегда храня печальный вид,
С разочарованной улыбкой
Поручик Лермонтов стоит!..

Ах, Санкт Петербург, все в тебе очень странно,
Серебряно-призрачный город туманов!..
Ах, Петербург, красавиц «мушки»,
Дворцы, каналы, Невский твой!
И Александр Сергеич Пушкин
У парапета над Невой!

А белой ночью, как нелепость,
Забывши день, всю ночь без сна
На Петропавловскую крепость
Глядеть из темного окна!..
И, лишь запрут в Гостином лавки,
Несутся к небу до утра
Рыданье Лизы у Канавки
И топот Медного Петра!..

© Николай Агнивцев


ПЕТР I
Москва и Киев задрожали,
Когда Петр, в треске финских скал,
Ногой из золота и стали
Болото Невское попрал!..
И взвыли плети!.. И в два счета —
Движеньем Царской длани — вдруг —
Из грязи Невского болота —
Взлетел Ампирный Петербург:
И до сих пор, напружив спины,
На спинах держат град старинный
Сто тысяч мертвых костяков
Безвестных русских мужиков!..
И вот, теперь, через столетья,
Из-под земли, припомнив плети,
Ты слышишь, Петр, как в эти дни
Тебе аукают они?!.

© Николай Агнивцев


В АРХИПЕЛАГЕ.
Под сенью греческого флага,
Болтая с капитаном Костой,
Средь островов Архипелага
Мне вспомнился Елагин Остров!
Тот самый сухопутный остров,
Куда без всяких виз французских,
Вас отвозил легко и просто
Любой извозчик Петербургский...
И в летний день, цветами пестрый,
И в индевеющие пурги —
Цвети, цвети, Елагин Остров,
Цветок в петлице Петербурга!

© Николай Агнивцев


В 5 ЧАСОВ УТРА.
— «Мой Бог, вот скука!.. Даже странно,
Какая серая судьба:
Все тот же завтрак у «Контана»,
Все тот же ужин у «Кюба»!..
И каждой ночью, час от часа,
В «Крестовском», в «Буффе», у «Родэ»
Одни и те же ананасы,
Одне и те же декольтэ!..
В балете же тоска такая,
Что хоть святых вон выноси!..
Все та же Павлова 2-ая,
Et voila! Et. void!..
Цыгане воют, как гиены,
И пьют, как 32 быка!..
В Английском клубе — неизменно —
Тоска и бридж! Бридж и тоска!..
И, вообще, нелепо-странно
Жить в этом худшем из веков,
Когда, представьте, рестораны
Открыты лишь до трех часов!..
Едва, едва успел одеться, —
Уже, пожалте, спать пора!..
И некуда гусару деться
Всего лишь в 5 часов утра!..
Гусар слезу крюшона вытер,
Одернул с сердцем рукава
И молвил вслух: — «Проклятый Питер!»
— «Шофер, на острова!..»

© Николай Агнивцев


КОРОБКА СПИЧЕК
Как вздрогнул мозг, как сердце сжалось!
Весь день без слов, вся ночь без сна!..
Сегодня в руки мне попалась
Коробка спичек Лапшина...

Ах, сердце — раб былых привычек!
И перед ним виденьем, вдруг,
Из маленькой коробки спичек
Встал весь гигантский Петербург:

Исакий, Петр, Нева, Крестовский,
Стозвонно-плещущий Пассаж,
И плавный Каменноостровский,
И баснословный Эрмитаж,

И первой радости зарницы,
И грусти первая слеза,
И чьи-то длинные ресницы,
И чьи-то серые глаза...

Поймете ль вы, чужие страны,
Меня в безумии моем?..
Ведь это Юность из тумана
Мне машет белым рукавом!..

Последним шепотом привета
От Петербурга лишь одна
Осталась мне, всего лишь, эта —
Коробка спичек Лапшина...

© Николай Агнивцев


Не смогла пропустить из-за жирафа (с озера Чад )

В ПЕТРОГРАДЕ
Уезжая, знал, что он вернется.
Возвращаясь, знал, что навсегда.
Утоляя жажду из колодца,
Знал, что в нем отравлена вода.
Сон приснился: по колейке узкой
Беспричинно как-то, невзначай,
Мчался ржавый, тряский, чисто русский,
Громыхая на весь мир, трамвай.
Он проснулся. Марка на конверте
Возродила запах пышных трав,
Африку, где в судорогах смерти
Корчился изысканный жираф.

© Михаил Айзенштадт





Хотела выдернуть катрен о декабристах, но лучше полностью прочесть.

ПЕТЕРБУРГ
Как завороженный, Белой Ночью
Не найду желанного покою,
Чудится, что вижу я воочью
Летний сад и Зимний над Невою.

Снится, что по набережным тихим
Я иду вдоль каменной шеренги,
Где царит все так же Воронихин,
И живет еще душа Кваренги.

Чудится, что будто бы во мгле я
Вижу гордый шпиль Адмиралтейства.
В Летнем происходит ассамблея,
В Зимнем двор царицы смотрит «действо».

В переходах темных Эрмитажа,
Ветерана Северной Пальмиры,
Чуть дрожат гвардейские плюмажи,
У дверей дежурят кирасиры.

Под вуалью этой Ночи Белой,
По волшебству призрачного рока,
Поступью неслышной и несмелой
Выступает чинное Барокко.

Где-то бьют старинные куранты,
Тени наполняют галереи,
В залах эполеты, аксельбанты,
У дверей кирасы и ливреи.

Здесь все те, кого ты сам прославил:
Петр, две Анны, матушка-царица,
Удушенный самодержец Павел.
Царедворцев хитрых вереница:

Чернышев, Бестужев и Потемкин,
Меншиков, Нарышкин, Миних, Пален...
Мы, твои бездомные потомки,
Знаем, почему ты опечален.

Но в тоске ты все ж Петра созданье,
Богатырь в фельдмаршальском мундире;
До сих пор живет твое названье —
«Самый фантастичный город в мире».

В этом странном, зыбком полумраке.
Вздрагивая точно от недуга,
Монферрана видит Исаакий,
Своего создателя и друга.

И традициям прошедшим верный,
В парике, при шпаге, в треуголке,
Кутается замок Инженерный
В длинный плащ из траурного шелка.

А Сенату этой ночью мглистой
Чудится — без страха и без мести,
Во главе мятежных декабристов
Вышел на парад полковник Пестель.

Снится мутно Невской першпективе,
Что в деревне, в маленькой избушке,
Что то пишет всей Руси на диво
Камер-юнкер Александр Пушкин.

© Николай Алл






ВАРЬЯЦИИ
Одета инеем и синим льдом
Казанского собора колоннада.
Прикинулась гранитным пауком
Безглазая и жадная громада.

За Волгою гуляет Пугачев,
И белые дворянские усадьбы
Среди пунцовых тающих снегов
В ночи справляют огненные свадьбы... ...

© Вадим Андреев



8
Здесь, над Сенатской площадью, заря
Мучительно и долго догорала.
В кольчуге синих льдин едва дышала
Нева — в тот долгий вечер декабря.

И в долгий вечер декабря впервые
Тебя обжег тот непомерный свет,
Которым — через девяносто лет —
Весь шар земной расплавила Россия.
.
10
Здесь самодержец лед, и Ленинград,
Буранами и вьюгами обвитый,
Подъемлет к небесам — за рядом ряд —
Разрушенных построек сталагмиты.
Но сквозь кольцо блокады ледниковой,
Сквозь бред и боль неумолимых мук
На всю страну гремит, как жизнь, суровый,
Как жизнь, большой — гранитный сердца стук.
11
Не страшась аравийского желтого зноя,
Мусульманин к священному камню придет,
И остынет в душе беспокойство земное,
И высокое счастье звездой расцветет.

Так и тот, кто душой, маловерной и слабой,
Не поверил в Россию и в русский народ,
Пусть коснется рукой ленинградской Каабы,
У гранитного сердца пусть силы возьмет.

© Вадим Андреев (из Поэмы о камне, 1946 Париж)





*
Присела птица сонная
На черное окно.
Внизу Невы зеленое,
Игорное сукно.
Всю ночь знаменья всякие,
Да шорохи окрест,
На куполе Исакия,
Как туз трефовый, крест.
Дорогами окольными,
Бочком, как будто вор,
Вновь месяц, как Раскольников,
Проходит в темный двор.
Опять при мертвом свете том
Ползет по этажам,
Уже почти столетие
Кого-то ищет там.
Обрывки фраз до Невского
Доносит шепотком:
«Вам, сударь, Достоевского? —
Пошел в игорный дом».

© Сергей Бонгарт





Цитаты из книги авторов: Р. Тименчик, В. Хазан

Об этом городе говорят как-то особенно, как о первой любви, как о загадочно-погибшей Атлантиде...Колорит всех реалий быта определяется тем, что они принадлежали когда-то «петербургскому космосу» или были тем или другим способом связаны с ним, неся в себе его особую отметину. Об этой «прирастаемой» ко всем находившимся в петербургском окружении предметам и явлениям приставке «санкт» толкует одновременно шутливое и серьёзное «четверостишие о снеге» бывшего петербуржца Б.Божнева (сб.«Саннодержавие» Париж, 1939):

Из санкт-трубы восходит санкт-дымок,
Санкт-голуби гуляют по санкт-крыше...
Снег выпал, как молочный эпилог,
Но я уже пролог сверканья слышу.




Об адмиралтейском шпиле мне хотелось бы сделать отдельную тему.
*
Туда, где воздух чист и волен,
Где на булыжнике трава,
Где средь узорных колоколен
Расселась жирная Москва.

Туда, туда, где Питер чёткий
Вонзил в луну блестящий штык,
Где близок ночью, сквозь решётки,
Дворцов таинственный язык.

© Из «Песни Миньоны» Татьяны Остроумовой.




В беженской мнемопоэтике различные списки сводятся во всеобъемлющий каталог, призванный перечислить «всё»:

Я помню всё — гранитные перила,
И Карповку, и путь на Острова,
Где муть залива солнечно застыла,
Где так душиста свежая трава.
И Летний Сад, и баржи на Фонтанке,
И грустный, затуманенный закат,
И в булочной румяные баранки,
Которые так шёлково блестят.
Весенние, прозрачные недели,
Подснежников густую полосу,
Сверкающие лужи на панели —
В душе я осторожно донесу.

© Анна Таль.


Вариации на тему «Окно в Европу»:
ПЕТРОПОЛИС
Окно — вы помните? — на целый мир, в Европу ли,
Бушует ветер, финский ледяной
Над тёмною громадою Петрополя,
Над всадником с протянутой рукой.
В окно — вы помните? — глаза глядели всякие
На снег, на остова и на метель.
На мощные колонны Исаакия,
На мелкого чиновника Акакия
Почти что легендарную шинель.
На западных дворцов великолепие,
На благолепье византийских риз,
И на судьбу трагически-нелепую
Отверженных, столичных бледных Лиз,
Орлов надменных, вскормленных победами,
И славу прошлых и грядущих лет,
На серый домик, где сгорал неведомый
И до сих пор непонятый поэт.

© Михаил Айзенштадт


Прекрасное, пронзительное, лиричное, хоть и эмигрантское...Увы, есть и другое, сулящее карами, стенающее, взрощенное в эмигрантских сердцах тогда, «когда петербургская сакральность усиливалась тем кровавым спектаклем, который был разыгран на подмостках российской истории в революционную эпоху». Ещё цитата стр.38: «Только эмигранты-петербуржцы могли во всей полноте оценить ущерб, нанесённый городу революционным Везувием.»

Наводнение 1924
Ты бушуй, красавица-царица,
Гневом обуянная Нева,
Покарай потомков ошалелых!
Ты в отмщении своём права.
Осквернили детище Петрово.
Переименован в Ленинград
Чудный город, плод мечты высокой;
Парадиз мой обратили в ад.
Обесчестили мою Россию».
Молвил Марс Полтавы, потрясен,
«И тряпьем кровавым заменили
Славу ныне попранных знамен.
Родины предатели пируют.
Г.П.У. справляет шабаш свой
В величавых стенах Питербурха
Над широкой царственной Невой.
Ужас Г.П.У. на Русь наводит...
Обезумел грешный мой народ.
Видя Божий гнев в твоем кипеньи,
Пусть опомнится, в себя придет»...
Долго так с разнузданной стихией
Венценосный плотник говорил,
Между тем как вал, сребряся пеной,
О гранитное подножье бил.

© В. Гарднер (1928, Финляндия)



ЗА МЕДНЫМ ВСАДНИКОМ
Из всех памятников в Петрограде
сохранился лишь памятник Петру I
(Из газет)

В столице, призрачно нелепой,
В столице, полной жутких снов,
Где все дома, как будто склепы, —
Как будто склепы мертвецов;
Где все прекрасное бесследно
Разбито дикою тоЛпой, —
Один остался Всадник Медный,
Гигант с протянутой рукой... ...

© Михаил Айзенштадт


О, ПЕТРОГРАД
Как мог свое великолепье
Утратить Ты, о Петроград, —
И красное принять нелепье,
Одеться в шутовской наряд .
Как мог предателю и вору
Отдать ключи своих дворцов,
Отдаться красному террору,
Погрязнуть в зле без берегов.
Разрушиться и оскверниться,
Осатанеть и опошлеть,
В мертвящий призрак превратиться,
Принять позор, хулу и плеть.
Взгляни, как солнечен и ясен
Простор небесной синевы,
Как неизменен и прекрасен
Державный всадник у Невы.
Тебе, объятому кровавым
Безумьем злобы роковой
Он шлет укор свой величавый,
Указывает пугь рукой.
И посмотри, как брызжет пламя
Из-под копыт его коня, —
Как меркнет вражеское знамя
При свете этого огня.
О город-призрак, призрак бледный,
Холодный, странный и немой,
К Тебе взывает всадник медный,
Указывает путь рукой...

© Борис Башкиров.

Поэтому такое неприятие и вызывает тема эмигрантской лирики в общем и целом, и ничего с этим не поделать. Тошно заглядывать в эти души. «Отходная по «былой столице», плач о «мёртвом городе» превращаются в один из постоянно звучащих мотивов в эмигрантской поэзии о Петербурге.»


— Ах Петербург, как страшно-просто
Подходят дни твои к концу!..
Подайте Троицкому мосту,
— Подайте Зимнему Дворцу!

© Николай Агнивцев


Противостояние. Стихи очень точно (и, главное, кратко) отражают отношение к тому или иному историческому событию.
СПАС НА КРОВИ
< Отрывок >
Мечта хмельная, брага хмельная
одели таявший февраль,
когда в России беспредельная
окраснилась в полотнах даль.
У пулеметов лента узкая
трещала в этот вечер с крыш,
но шла толпа, подсолнух луская,
февральскую пытая тишь.
И из казарм шагами гулкими
шли петербургские полки,
неся глухими переулками
свои изменные штыки.
Слова летели к небу всякие,
шел императорский конец —
бурлила площадь у Исакия,
взгремел Таврический дворец!
Стена обиды и насилия
свалилась, всех спаяв в одно, —
взята российская Бастилия
и императора ждет: «Дно»!
А там, вперед глядя укорами,
когда едва ли рассвело,
пред государевыми взорами
тюрьмою — Царское Село...

© Андрей Аллин


7.gifВот поэтому-то я эмигрантскую лирику всегда и обходила стороной.

Казнимые  сумасшествием.
Самиздат
СПб — дел Петровых страница,
Город Господом Богом храним...
Пусть мне скажут,  какая столица
Не стояла во фронт перед ним?
Тебе песни  поэты слагали
И  с любовью несли их тебе,
И три гордые буквы блистали
Над Россией тогда — СПб.
Но слиняла и выцвела слава,
С  плеч усталых порфира сползла,
И разбойничья злая орава
Даже имя твое отняла.
И насмешек осыпанный градом
И доселе неслыханных слов,
За грехи легкодумных отцов
За ночь сделался ты Ленинградом.
И хоть буквы остались у нас,
Но  их  всяк принужден  сторониться:
СПб — означает сейчас:
Специальная психобольница

© Николай Воробьев




««Мотив еды»...важный для эмигрантской петербургологии топос «кулинарной тоски»»
А-то! Так ненасытно тоскуется по временам, когда...

*
Когда оркестры раздавались
В Вилле Родэ и у Кюба,
Да у «Медведя» наслаждались
Пунцовым пуншем с peche Melba;

Когда в партерах оживленных
Пестрели фраки, декольте;
Когда вдоль улиц освещенных
Неслись кареты в варьете;

Когда, под звуки вальсов плавных,
Коньки в Юсуповом саду
Девиц кружили благонравных
По «лакированному» льду.

© Г.Ф. Кумминг


ЧЕТЫРЕ
«Кюба»! «Контан»! «Медведь»! «Донон»!
Чьи имена в шампанской пене
Взлетели в Невский небосклон
В своем сверкающем сплетеньи!..
Ужель им больше не звенеть?!..
Ужель не вспенят, как бывало,
«Кюба», «Контан», «Донон», «Медведь»
Свои разбитые бокалы?!.
Пусть филистерская толпа
Пожмет плечами возмущенно,
Нет Петербурга без «Кюба»!
Нет Петербурга без «Донона»!..

© Николай Агнивцев

Из воспоминаний Вл. Крымова, описывающего период Первой мировой войны:
«Винные лавки были закрыты с первого дня войны, но у «Медведя», у «Кюба», на «Вилле Родэ» было сколько угодно шампанского, в кабинетах оно подавалось просто в бутылках, а в общих залах в больших фарфоровых кувшинах и вместо бокалов наливали в чашки, в «Аквариуме» на Каменноостровском проспекте начались особенно блестящие вечера, длившиеся далеко за полночь, они назывались шампань-танго, публика была избранная, денежная.» © Крымов Вл. «На верхах Петербурга перед революцией»

«Едва ли не сквозь все тексты о Петербурге, написаны ли они теми, кто добровольно избрал участь скитальца, или теми, кто был подвергнут остракизму, явно или скрыто проходит библейская параллель с «изгнанием из рая», которая вообще занимает видное место в эмигрантской мифологии» стр.42

В общем все в сад.


Неуютно, недобро, раздражающе высокомерно воспринимаются и потаённое желание подсмотреть за жизнью в родном городе, и тема (их) возвращения, и топонимическая игра («Чужое, злое имя «Ленинград»! / В том городе, где жили исполины» © Марианна Колосова ← цитировать более двух строк не рискну), и бесконечные параллели/сравнения с Парижем, Харбином, Нью-Йорком, Лондоном: «Гляжу на Темзу и Неву / Я вижу вновь как наяву» © Н. Надеждин; «Счастливых стран сияющие реки / Нам не заменят сумрачной Невы» © Г. Иванов; «между Петербургом и Парижем / Расстоянье в несколько шагов» © А. Пер­фильев
В ходу было выражение «Ленинградский Петербург».
*
Но, увы, приглянувшись к нему,
не узнаю... и скорчусь от боли;
даже вывесок я не пойму:
по-болгарски написано, что ли...
Поброжу по садам, площадям,
большеглазый, в поношенном фраке...
«Извините, какой это храм?»
И мне встречный ответит: «Исакий».

© В.В. Набоков


*
...И мечтать напрасный труд,
Что наши трупы въедут в Петроград
(Что бронзовые Музы осенят
Храм Эмигрантской Лирики?) Капут.
А вот стихи — дойдут. Стихи — дойдут.

© И. Чиннов

Стихи дошли.







Удивительная, талантливая Вера Булич, подобно Репину, оказавшаяся в эмиграции, даже не выходя из собственного дома: осенью 1918 года Вера Булич выехала вместе с семьей из Петрограда на дачу в Куолемаярви на Карельском перешейке.
Честное слово, таких стихов я не ожидала встретить.

ПЕТЕРБУРГ
В вечерний час воспоминаний,
В час воскрешения теней
Я вижу Петербург в тумане
И в одуванчиках огней.
Студеной мглой, сырой и липкой,
Проспекта даль заграждена.
В Неве угрюмой ходит зыбко
В разводах нефтяных волна.
Прохожие скользят, как тени,
В белесой дымке фонари,
Неясны облики строений,
А улицы — как пустыри.
И тайной жуткою и вещей
Пронизан город. Мгла живет
И смутным страхом в душу плещет,
Таясь под сводами ворот.

Я вижу город мой зимою
В тот дымный, сумеречный час,
Когда над снежною Невою
Закат морозный не погас.
Еще на окнах розовеет
Последний блик его лучей,
Но раскрывают бледный веер
Огни высоких фонарей.
Густеет сумрак дымно-синий.
В мороз походка так легка.
И серебрит холодный иней
Пушистый мех воротника.
Скрипят, раскатываясь, сани
На Николаевском мосту.
О час предчувствий, ожиданий
И претворения в мечту...

А белой ночью силуэты
Церквей на фоне облаков,
Зеленоватые отсветы
На стеклах дремлющих домов,
И сфинксов разлученных пара,
Скрестивших неподвижный взгляд.
По гладким плитам тротуара
Шаги отчетливо звучат.
У биржи, над волною сонной,
Застыли тени кораблей;
На мачте огонек зеленый
И четкий переплет снастей.
И сердце ранят болью новой
С Невы далекие свистки.
Зовет куда-то жизнь. И зовы
Полны пронзительной тоски.
А из ночного переулка
Незримой близостью томит,
Стихая медленно и гулко,
Звенящий дробный стук копыт.

Но память горько сохранила
Мне Петербург последних дней,
Когда его угасла сила.
Угрюмый город без огней,
Застывший, тусклый, обреченный,
Тревожным сном отягощен,
Расхищенный, опустошенный
Встает перед глазами он.
Дома снесенные, заборы,
Разобранные на дрова,
И — знак забвенья и позора —
На пыльной мостовой трава.
А по ночам тяжелый грохот
Несущихся грузовиков,
И чей-то вскрик, и чей-то хохот,
И стук солдатских каблуков.
Заволокло свинцовым дымом,
Железным обвело кольцом —
И стал он сном неповторимым,
Мой Петербург, мой дальний дом.

© Вера Булич (Санкт-Петербург,1898—1954, Хельсинки)


ПАПИРОСА «БЕЛОМОРКАНАЛ»
Папироса «Беломорканал»
Фабрики табачной в Ленинграде.
...Политрук сражен был наповал
Финской пулею в лесной засаде.
Ароматен тихий, теплый дым
Русской папиросы политрука.
Политрук был молод и любим,
Но внезапно грянула разлука.
Русских женщин красота нежна,
Любовались финны-офицеры.
«Другу и товарищу» — одна,
А другая — «от невесты Веры».
Замело метелью бугорок,
Бродит ветер по лесным могилам
Серый пепел, тающий дымок...
Звали политрука Михаилом.
1941 год
© Вера Булич


МЕДАЛЬ ЗА ОБОРОНУ ЛЕНИНГРАДА
3 часть.
Медаль за оборону Ленинграда.
«Светла адмиралтейская игла»,
Бойцы в строю готовы для парада,
Рассеялась тяжелой ночи мгла.
Но на груди защитников отважных
Блестя чеканной маленькой луной,
Она напомнит о гудках протяжных
Тревог воздушных в черноте ночной,
О грозном рокоте, зловещем гуде
Слетевшейся железной саранчи,
О непрерывном грохоте орудий,
О заревах, о звоне с каланчи...
В тисках осады задыхался город,
И с каждым днем скудели закрома,
И гибли люди, рушились дома,
И черный дым окутывал просторы.
Прекрасный город, Пушкиным воспетый,
Он на медали виден золотым.
В сиянии победного рассвета
Развеялся осадной ночи дым.
Вам честь и слава, непреклонно-твердым,
Вам, отразившим тысячи атак,
За то, что никогда над Градом гордым
Не поднимался чужеземный флаг,
©За то, что вдоль Казанской колоннады
Не шли врагов надменные войска,
За то, что доблесть русских в дни осады
Пройдет со славою через века!
1945
© Вера Булич

Адмиралтейская игла запечатлена на медали «За оборону Ленинграда».



Часть I + стихи в комментариях (современная сетевая поэзия и советские поэты о Петербурге-Петрограде-Ленинграде):
https://n-dank.livejournal.com/109976.html
Tags: ностальгия город любовь Петербург, чужие стихи
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments