N.Dank... Согревая ладошки луж. (n_dank) wrote,
N.Dank... Согревая ладошки луж.
n_dank

Category:

Лев Наумович Войтоловский «По следам войны. Походные записки 1914—1917» Дневниковые записи.

Фронтовая хроника Первой мировой, воспроизведенная благодаря сохранившимся уникальным дневниковым записям. В своей книге Лев Войтоловский, как непосредственный участник боевых действий, рассказывает о фронтовом быте и настроениях как в офицерских кругах, так и в солдатской среде. Для меня особенно интересны моменты о взаимоотношениях с местным населением (речь о Галиции), никогда такого не читала.
Фото из ж-ла  «Ни́ва» 1914.

Роман «По следам войны. Походные записки 1914—1917»
1 издание — 1925 г. с предисловием Демьяна Бедного, Лениградский Гублит № 9847. Отпечатано 3.000 экз. Место хранения оригинала: ЦУНБ им. Н. А. Некрасова.
2 изд. — 1928 г. (нет информации), 3 изд. — 1931 г. с предисловием Демьяна Бедного,  Гос. изд-во худож. лит. Тираж 25.000 экз. Место хранения оригинала: ГПИБ
(?) изд. — 1998 г. книга вышла под названием «Всходил кровавый Марс: по следам войны» и т.д.


Лев Наумович Войтоловский (1875—1941) — врач, журналист, писатель. Учился на медицинских факультетах Киевского и Харьковского университетов. В 1904 г. поступил на филологический факультет, но был призван на военную службу. В качестве судового врача участвовал в нескольких морских экспедициях. Принимал участие в Русско-японской (1904—1905) и Первой мировой войнах (1914—1917). С 1914 по 1917 гг. командовал военно-полевым госпиталем. Войну закончил в звании капитана медицинской службы. С 1918 по 1920 год жил в Киеве, продолжал совмещать медицинскую работу с журналистикой. В 1920 г. пошёл на службу в Красную армию...Умер в блокадном Ленинграде.


Часть I От Холма до Ниско. 1914 год
Войтоловский, как врач артиллерийского парка, описывает события с августа 1914-го, непосредственно боевых действий практически не касается, как впрочем не затрагивает он и медицинских тем, о работе дивизионного лазарета — лишь общие слова. Но вот этот эпизод хотелось сохранить:

«Раненых было много — человек до трехсот. Меж ними два офицера. — Попали под пулеметный огонь, — пояснили нам офицеры. — Австрийцы подняли руки и винтовки дулами опустили. Мы поверили, подошли. А они подпустили близко и давай поливать из пулеметов. Это все, что от полка осталось.
— Какой полк? — Пултусский.
Мы взяли у наших солдат индивидуальные пакеты, и все вместе — офицеры, солдаты и медицинский персонал — начали наскоро перевязывать раненых. У некоторых кровь сочилась в пяти и больше местах.»

стр. 15
Такая, казалось бы, естественная помощь раненым чужого полка обернулась для военврачей большими неприятностями:
«Являюсь к начальнику санитарной части, генералу Попову. Генерал — сухой, длинный туберкулезный — почесал за ухом костлявым пальцем и спросил недовольным тоном:
— А свои вы пакеты куда девали?
Я объяснил.
— Как? — вскричал генерал, сердито растягивая каждое слово, — вы отдали пакеты вашей части Пултусскому полку? По какому праву? Это какой дивизии полк? Вашей?
— Никак нет, не нашей.
Так что ж вы... сюда приехали... благотворительностью заниматься? Разве вы не знаете, что индивидуальный пакет выдается каждому солдату, как винтовка, как шашка, и никто но смеет отнять у нижнего чина его индивидуальный пакет... Не рассуждать! Вас следует отдать под суд.
— ...Но нашим солдатам нужны пакеты.
— Это нас не касается. Приобретайте их за собственный счет. Да-с... И затем не угодно ли объяснить, почему вы очутились в расположении Пултусского полка?
Я очень обстоятельно, не жалея подробностей и красок, рассказал генералу о встрече с путлуссцами под Верховицей, об обстреле, которому мы подверглись, о безумных шатаниях между Избицей и Красноставом и о последнем паническом отступлении к Холму.»


стр. 18
«В Мацошине долгая стоянка. У жителей вытянутые лица, и на каждом шагу осаждают нас тревожно допросами: куда отступаем? Почему? Где неприятель?.. Это злит и волнует. В каждом вопросе слышится издевательство. Недоверчиво заглядываем в потухшие маленькие глазки обывателей. Спокойствие кажется искусственным, печаль — напускной. И если солдаты вдруг принимаются насильничать и придираться к населению, смотришь на все сквозь пальцы, и даже нисколько не коробит. Почему? Не знаю. Успокаиваешь себя скептическим шопотом: какое мне дело?..»








О скором окончании войны и сочувствии к пленным австрийцам:
стр. 20
«Кучка наших солдат и офицеров, как на ярмарке, окружили пегую, сухую, нервную лошадь, благородную морду на тонкой шее, и убеждали начальника обоза на все лады:
— Подумайте! В походе! Куда вам с ней возиться. На что она вам? Продайте! Вы сто других достанете впереди...
Но офицер сердито отмахивался, повторяя в двадцатый раз:
— Не могу, не могу! Я дал честное слово лейтенанту по окончании войны вернуть ему лошадь: это призовая.
— Ну, вот... Когда это еще будет, — смеются в толпе.
Не бес-по-кой-тесь,—отвечает с апломбом офицер, — не дальше, как через три месяца... С математической точностью... На рождество все дома будем!..
Вдоль полотна в теплушках сидят раненые солдаты и мирно беседуют с такими же ранеными австрийцами. Из вагона с белою надписью: «тяжелые» меня окликает взволнованный голос:
— Ваше благородие, прикажите этого австрияка в 3-й класс положить, а то шибко мучается грудью.
И тут же распахивает шинель на австрийце и показывает забинтованную окровавленными тряпками рану.
— Уж не ты ли его ранил? — обращаюсь я с бесстыдным вопросом к солдату.
Солдат смотрит мне прямо в глаза и отвечает сурово:
Которые мной побиты, те там и остались... На мне греха нет... А и есть, не мне прощенья просить у него... Не мы приказывали... Начальству-тому, вон, пожестче будет.»


стр. 22
«В Райовце много лазаретов. С утра везут раненых. Раненые австрийцы лежат рядом с нашими. Голова вчерашнего врага мирно покоится на коленях искалеченного противника. Много солдат, переодетых в австрийские шинели, а на австрийцах русские фуражки. Пленных — больше чем наших. Иные разулись, шагают босиком под охраной десятка бородатых солдат; другие сидят на подводах и усердно нахлестывают лошадей, тогда как мужики и караульные сладко дремлют, передоверив права свои австрийцам.»


стр.27
«Вдруг у самой палатки раздался выстрел. Я вскочил на ноги. Мае показалось, что стреляют оттуда, где ночуют австрийцы. Но девять караульных, выпустив винтовки из рук, мирно храпели на соломе. Рядом с ними, в повалку, лежало человек сорок пленных. От холода все тесно и братски прижались плечом к плечу, и никто о побеге не помышлял. Кто ж это выстрелил?»

Удивительное фото!



О местном населении:
стр. 27-28

«Еще на прошлой неделе я не понимал, для чего солдаты тащут в окопы солому и сено и думают о житейских удобствах, когда через час-другой половина их, быть может, умрет. А теперь я отлично знаю, что человек не может вечно думать о смерти, и те часы, которые остаются ему для жизни, он хочет прожить как можно легче, удобнее и  беззаботней.
Да. Но эти удобства приходится отрывать зубами у населения. Никому нет дела до наших «патриотических» подвигов. Мы два враждующих мира: солдаты и население.
Отношение к нам недружелюбное, злое. У жителя, у этой мрачной Фигуры с боязливым и беспокойным взглядом, ничего не выпросишь и даже за плату не добьешься. Отчего? Не знаю. Может быть и им надоело сражаться со своими солдатами на собственной земле? Кланяются с невыносимой приветливостью, но на каждом шагу дают тебе чувствовать, что с тобой воюют. Те, кто сантиментально идеализируют войну и пишут в газетах о радостных встречах с хлебом - солью, увы, определенно лгут. Из-за каждой картофелины, из-за сорванного солдатами яблочка поднимается убийственный шум, бегут жаловаться командирам, вопят, что их разорили. И нам в укор постоянно ссылаются на гуманность австрийцев, рассказывая, будто те им и поля обрабатывали на своих лошадях, и хлебом своим кормили, и ни одной травинки не тронули; а мы-де все грабим, воруем и разоряем. И какие взгляды при этом кидают в нашу сторону. Кто разберет, что таится за этой ненавистью?..
Конечно, мало приятного в сменяющихся потоках солдат, когда одна волна насильно вытесняет другую и все уносит, смывая налаженное годами хозяйство. Но было бы очень неверно утверждать, что война не приносит мирному жителю ничего, кроме разорения. Разве мы не платили за скот, за птицу, за сѳно, за все корма? А гужевые работы? В теории все это оплачивается и оплачивается совсем недурно. А мародерская прибыль? Погреба набиты винтовками, подобранными на полях после боя. Солдатские ранцы, шинели, подсумки, сапоги и прочая аммуниция — ведь это все очень ходкий товар во всей прифронтовой полосе. В каждой деревне десятки мародеров«трупятвиков», обирающих трупы убитых, которые потом по суткам валяются неубранными. По ночам по всем дорогам тихонько прокрадываются крестьянские подводы, где под сеном лежит награбленное у мертвых добро. Понятно, бросая эти крохи, война не спасает населения от ужасов боевого разгрома.
Когда идет бой, деревня скрывается в погребах и картофельных ямах. Это особые подземелья, вырытые в здешних горах на протяжении многих десятков саженей. В них все заготовлено для долгой осады, начиная от хлеба и воды и кончая оружием. В двух таких ямах солдаты откопали до сорока винтовок с патронами. Очень похоже на то, что при тщательных поисках в этих ямах вместе с картофелем можно обнаружить целые арсеналы.»


Тяжелейшая для восприятия тема... и её слишком много. Офицеры отказываются пресекать грабёж, насилие и разорение, игнорируя слёзные мольбы стариков и женщин. Мотивируют это бессмысленной тратой сил (другие следом придут и ограбят).
стр. 29
«На лицах евреев, пугливо метавшихся по местечку, я читал какую-то жалкую растерянность. Я долго бродил по грязным, полуобгорелым кварталам, наблюдая, как согбенные, старые евреи, покорно уступают дорогу каждому солдату, как заискивающе выслушивают каждый вопрос и вздрагивают от каждого сурового слова. И под конец мне стали чудиться какие-то погромные призраки. Мне казалось, что казаки слишком нагло указывают пальцем на еврейские лавки. Мне вспомнилась ненависть, с которой кругом говорили об евреях. И вдруг я понял страдальческое выражение еврейских лиц. Здесь, на войне, ненавидят только евреев. Начальства боятся, неприятеля убивают, поляков ругают, а евреев преследуют с беспощадной ненавистью. Любое еврейское местечко, в котором расположились солдаты, это — воистину город проклятых. Кто видал эти тощие фигуры, эти приниженные лица, полные ужаса глаза, — тот знает подлинный ад, со всеми его муками.»


СЕНТЯБРЬ 1914

об отстраненности и недоверии солдат
стр. 33
«Толстой прав безусловно: война чрезвычайно располагает к мысленным диалогам. Каждый из нас, если не склонен к беседам с самим собой в стиле Андрея Болконского, во всяком случае ведет в уме свой дневник.
Иногда мне удается поймать на-лету загадочную солдатскую фразу:
Н-не... теперь дураками не будем... винтовок начальству не отдадим... — Супротив кого война надобна! Для ча весь свет пушками рушить! Больно народу много на земле развелось, бедных людей истребить хотят...
Услышишь мимоходом такую фразу и невольно потянешься к солдатам. Но когда к ним подходишь, они отмалчиваются или, крепко выругавшись, настегивают лошадей. И еще острее почувствуешь свое одиночестве среди этих сотен людей.
‹...› И всюду натыкаешься на это сухое и неприветливое недоверие, на каждом шагу встречаешь явное желание повернуться к тебе спиной. Солдат не враждебен, не зол, а замкнут или глубоко равнодушен к офицеру. Нет в нем любопытства к нашей жизни, и не хочет он, чтобы мы читали в его душе. Шагает он большими шагами, рядом с нами, делает все, что прикажут, услужлив, понятлив, но в глазах ни искорки братского сочувствия. А подслушаешь издали — смеются, хохочут, говорят.»


стр. 36
«Сегодняшний приказ по армии обращает внимание врачей, что немцы имеют в своем распоряжении культуры холерных вибрионов для отравления колодцев... У кого слабые нервы, тот пусть во всем положится на волю предусмотрительного начальства.»


 стр.38
« — Ни в одном царстве таких блох не бывает, как в Галиции,— говорит Ханов.
И с этим мы все согласны. Грязь, нищета, зловоние и смертельно кусающиеся блохи. Блохи и мухи — этим галицийским добром переполнены все хаты. Ни днем, ни ночью от них не знаешь покоя. Они забираются в одеяло, в платье, в белье, в карманы, и нет никакой возможности избавиться от их нашествия. Да и как это сделать, когда каждый русинский кожух это — неистребимый питомник блох, разносящий их полчищами но всей Галиции. Все мы— и солдаты, и офицеры и, кажется, даже лошади — мучимся блохами, как проклятием, и покрыты укусами, как сыпью. Ходим весь день с головною болью от бессоницы и от запаха керосина, которым мажем ноги и волосы, и дошли до того, что противно прикоснуться к еде.»


Господа офицеры
стр. 42
«Мы снова плетемся по колено в навозе и нечистотах, вбираем в легкие тошнотворный туман, впитываем в уши скверную, вязкую матерщину, заглядываем в каждую дверь, бранимся, ругаемся, проклинаем войну, начальство, Россию и, наконец, узнаём от ординарцев, что где-то, в какой-то хатке приютился десяток пехотинцев.
— Гони их, прохвостов, в шею, — свирепо командует Базунов.
И вот мы блаженствуем... Шестнадцать русских интеллигентов лежат на грязном полу, довольные тем, что им удалось выгнать под осенний дождь в холодную ночь десятка два мужиков, почему-то обязанных по первому нашему слову итти вперед по галицийским полям, прорывать австрийские заграждения, гнать перед собой эскадроны венгерцев, колебать, опрокидывать и потом валяться в грязи и мерзнуть под открытым небом.»





Войтоловского угнетает бессмысленное уничтожение и разорение, учиняемое русской армией.

стр.40 Тварди
«В красивых, высоких комнатах следы совершенно бесцельного разгрома и вопиющей хамской разнузданности. Из-под крышки раскрытого рояля несет зловонием. На полу обломки фарфоровой посуды, изорванные ноты и книги, загаженные польские и немецкие журналы, опрокинутые вазоны, столы и шкафы. Иду из комнаты в комнату и всюду та же картина: настежь раскрытые буфеты и опустошенные ящики комодов. Нет ни белья, ни платья. Уцелели только постельные матрацы, одинокие зеркала и большие вазы с фарфоровыми крышками На матрацах и в вазах те же удушливые следы азиатского цинизма.
Прекрасное, хотя и разрушенное снарядами помещение, превращено в клоаку, в которой дух захватывает от вони. Располагаемся для отдыха под открытым небом. Но это грязное хулиганство принимается как молодецкая шутка.
— Натешились,— хохочут солдаты. — Верно казачки погуляли. После ихнего брата мокренько и грязненько бывает. Ни одной посудины не забыли... Казак — он страху нагонит. Он на лихое дело, как на небо, летит

стр. 46-47


« — Ограбили нашу жизнь — и нам не жалко.
— Так зря то зачем уничтожать? Зачем картины дорогие испортили? — пристаю я к солдатам.
— Ты от нашего брата ума не требуй, мы не ученые, — сухо отвечает солдат Родионов.»

стр. 51
«Я пошел бродить по квартирам, и везде, оказалось, хозяев нет, и остались только следы чужого хозяйничанья: разбитые вдребезги рояли, разграбленные шкафы, обломки дорогой обстановки, обрывки ковров, портьер, одеял, черепки посуды... Кое-где виднелось и забытое орудие этой дикой расправы: казачья пика, красноречиво торчавшая в углу.»



В противофазе к официальной российской прессе, воспевающей героев-станичников, у Войтоловского явственно, от главы к главе, прослеживается общее негативное отношение к «чубатым донским» и любым другим казакам:
стр. 29
«Казак — отличный наездник, хорош в атаке, в бою, а в разведку пошлешь его, он по халупам девок щупает»

стр. 62
«— Чего зря время тратить,— сказал сердито артиллерист, и, уже уходя, выразительно добавил:
Ни до чего негодный, не стоящий народ — казаки, только у них и войны, что девок портить.»


В отличие от в газетах/ж-лах того времени казаков всячески героизировали. 1914 год.



В книге есть не столь героический, но интересный эпизод, в котором обозные сбивают свой аэроплан (летчик, несмотря на ругань, был рад полученному ранению — это означало демобилизацию).

Казаки донские, сибирские, кавказские...о них газеты писали с большим воодушевлением.






Провизия по ходу продвижения русской армии отбирается у местного населения самым беспощадным образом.
стр. 48


Отбирают зачастую последнее, обрекая детей и женщин на голодную смерть.
Обоснование выглядит таким образом. Интереснейший монолог командира бригады Базунова!

стр. 49



стр. 69
«Вот на крылечке одноэтажного особняка солидный доктор в кожаной куртке чистит щеточкой зубы, а рядом с ним молодой рослый солдат разбивает тесаком большое трюмо, весело приговаривая : — Ни нам, ни панам.
Вот старая женщина бежит с мольбою за бородатым пехотинцем, который кричит, сердито отмахиваясь свертком, похожим на одеяло:
Пошла, стерва! Тут тебе заступников нету. А то как раз штыком в пузо...
Так хочется куда-нибудь подальше, туда, где нет этой вонючей гари, этих проклинающих глаз и плачущих старух. И страшно при мысли, что уйти некуда.»

Позднее встречает В. этого бородача-пехотинца:
«— И жалко не было? — обращаюсь я к нему неожиданно. — На войне какая жалость? Не знает война заступника. — На войне жалеть — себя загубить.
— На войне огнем да мукою, да кровью горячей, да слезами бабьими всю душу выжжет.
— Значит, не жалко? — пристаю я к бородачу. — И никто в ответе не будет, ни за кровь, ни за бабьи слезы?..
Не нами война начата, не нам и в ответе быть


стр. 77







стр. 68 «...вся философия войны. Здесь нужен только солдат, вооруженный штыком и пулеметом, человек, умеющий грабить, насильничать и убивать.»





Перья тыловых журналистов тем временем направлены против врага.
из ж-ла «Ни́ва» 1914










О рукоприкладстве.
стр. 38
«Вспоминаются и другие моменты походной обыденщины. Эти зуботычины раздаваемые направо и налево, эта ежеминутная готовность ругнуть, унизить, дать сапогом в зубы... Неужели без этого нельзя?.. А у французов, у немцев?...Неужели и там так?»


стр. 71
«...рукоприкладство продолжает свирепствовать наравне с матерщиной. Бьют больно и злобно почти все поголовно: и командиры парков, и старшие офицеры, и бывший агроном Кузнецов, и студент Болеславский, и сын заслуженного профессора, молодой адвокат Растаковский, и другие прапорщики. Исключение составляют командир бригады Базунов и два прапорщика Болконский и Медлявский. Некоторые прапорщики, как, например, Растаковский, с каким-то исключительным рвением предаются мордобою. В солдатских поговорках эта прапорщицкая ретивость отмечена очень колоритно:
— Не велик чин прапорщик, а офицером воняет.
— Нe велик прапорщик пан, да офицером напхан.»




Разговоры офицеров осенью 1914. Заядлый спорщик ветеринарный врач Костров о революции:
стр. 76
«— Ничего, не запугаете! Путь войны идет рядом с другой дорожкой!.. — Какой? — презрительно спрашивает Кузнецов. — Чего туман наводить, говорите прямо: революцией кончится?
— А вы думаете нет? — победоносно смеется Костров.
— Далась ему эта революция. Ну, хорошо! По вашему вышло, — говорит Базунов. — А что она вам даст — ваша «резалюция?» Революция, это — слово французское, а для наших сиволдаев совсем непригодная штука. Как вы этого не понимаете? Ну, представьте себе, что произошла революция, установили дюжину гильотин и отрубили сто тысяч русских голов; а дальше? Дальше — нет боязни полиции, нет городовых, нет замков, нет спокойствия! И страна превращается в пустопорожнее место. Потому-что революция не «насветрождение», как говорят солдаты, а только акт насильственной смерти, после которой у одних народов начинается новая жизнь, а на долю такой страны, как Россия, достанутся только мертвые кости. Были монархией, а станем кладбищем, вот и все!
— А! Знаем мы эти разговоры, — горячится Костров. — Мужик и глуп, и пьян, и без царя не управится. А войну кто ведет? Мужик! А страну кто кормит? Мужик! Вот он-то и революцию сделает. Хочешь, не хочешь, а революция должна быть и будет!»

Tags: тема
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 8 comments